холод в чердачных стропилах сегодня был иным. не просто сыростью камня и ветра, а сжатым ожиданием. как струна, готовая лопнуть. весть примчалась на крыльях полузамерзшей совы на рассвете. гермиона грейнджер возвращается. из чудовищного плена, выдержав нечеловеческие пытки, в которых он, драко малфой, принимал непосредственное участие.
всё вокруг будто замерлов нетерпении, сама атмосфера в старом доме поменялась. тревога, какие-то неопределённые ожидания [у каждого свои], перешёптывания и молчаливые раздумья.
приёмы пищи проходили в тишине, фред попытался пошутить, но тут же понурил голову. никто даже не отреагировал. только разошлись по углам, занимая все горизонтальные поверхности, где можно было подумать. в том, что будет дальше. о том, как действовать. напряжение сползло липким противным слоем только к поздней ночи. разговоры стали громче и живее. а малфой наоборот убрался подальше — на выделенный ему чердак. жаловаться не приходилось, но покручивая перстень с фамильным гербом династии, ему всегда становилось до безобразия смешно. как мы докатились до жизни такой?
день закончился молчаливым, напряжённым бездействием.

на следующее утро позабылась неловкость и желание каждого члена ордена феникса побыть наедине с собой. лагерь гудел как пчелиный улей. казалось, даже стены ветхого жилища вибрировали от перешёптываний межу делами — грейнджер возвращается.
браун как-то особенно усердно убиралась и развешивала всякую ерунду — какая-то самодельная гирлянда, особенная скатерть на большой стол в столовой, которую расстилают только в особенные дни [она была порвана в двух местах и прожжена почти посередине — это пятно закрывали каким-нибудь большим блюдом]

— ты что, собираешься встречать гермиону из увеселительного путешествия?! — рявкает мелкая уизли, на что браун как-то болезненно отшатывается, однако тут же кричит, — ей будет приятно знать, что мы ждали и готовились. чего ты на меня орёшь?
— заткнитесь обе, каждый готовится как может! — резюмировала делакур и каждый, кто это услышал, удивлённо уставились на француженку. так было каждый раз, когда она вдруг начинала ругаться. с её акцентом это звучало и смешно, и страшно. малфой считал это очень даже убедительно угрожающим. ему начинала по-своему нравится жена билла уизли, да и он нравился гораздо больше, чем остальное рыжее семейство. может быть, ещё близнецы. но малфой уже устал от них.

подробности о появлении грейнджер знали только люпин и грюм. все остальные находились в неведении и строили теории, обращаясь к малфою за подробностями её заточения. и между собой обсуждали, будут ли их гермиону проверять веритасерумом.
драко отвечал неохотно и коротко, потому что всё сказанное [и особенно невысказанное] вернётся к нему в пятикратном размере ночью в страшных снах. он не мог сделать  н и ч е г о, направляя палочку и вкладывая в своё круцио столько ненависти, сколько уже давно не испытывал к девчонке с копной волос.
но школа беллатрикс не прошла мимо, потому что у него не было выбора — либо стать талантливым учеником, либо сгнить в подвале собственного поместья. к его трупу любезно бы пускали нарциссу, пока она не сошла бы с ума от горя.

шпионаж на стороне ордена феникса был утомителен и рискован, пожиратели смерти начинали подозревать друг друга в предательстве, но пока это были только мысли и уровень слухов, к которым не относятся серьёзно. малфой как мог смягчал пытки, а ещё менял помои на нормальную еду, но грейнджер никогда его не видела и, как он надеялся, никому об этом не скажет, ни о чём не спросит.

теперь, когда драко малфой оказался в лагере, он продолжал быть под наблюдением оборотня — тот всегда смотрел аналитически и изучающе, особенно в те дни, когда блондин был свидетелем допросов, отделяя правду от лжи; расписывал планы поместий чистокровных семей. никто в лагере не был к нему откровенно враждебно настроенным, но он уверен, что дело не в возникшей вдруг симпатии к бывшему сокурснику, а в том, что гнева люпина и грюма боялись больше.

к вечеру, когда близился закат, раздался радостный крик миссис уизли, — вот она, наша девочка! живая!

в доме сегодня находились человек десять-одиннадцать, и все они высыпались дружной кучкой на улицу, пропуская в дом холодный поток ветра.
и драко тоже вышел, стушевавшись, и едва поднимая глаза на ту, кого пытал в мэноре. он понимал, что не имеет права стоять здесь ос всеми и радоваться, потому что единственное, что вертелось в голове, это вопрос, что именно ему сказать? как дела? кстати, тебе досталось не так уж и сильно, потому что возьмись за тебя тётя белла, ты бы не собрала бы свои бесконечно умные мозги от паркета. что будешь на ужин?
салазар, какой же это абсурд. ему нужно смыться куда-нибудь подальше. в другое убежище.

— авада кедавра!
прежде чем малфой уходит из-под прицела зелёного луча, его валит с ног финниган, пригвоздив к земле натренированным крупным телом. он снёс блондина как вихрь, а потом тут же откатился и вскочил на ноги, выставляя палочку на грейнджер. малфой не верил, что тот наколдует что-то серьёзнее экспеллиармуса. он гулко выдохнул и перекатился на живот, чувствуя, как тело ноет после жёсткого столкновения с землёй. встал, тут же мазнув рукавом по щеке, недружелюбно встретившейся с землёй. испачкал ещё больше. шеймус подал руку и помог подняться.

— гермиона. грейджер, успокойся, нам нужно поговорить. ну же! — люпин держит её крепко, обнимая за плечи, но та готова ринуться в бой, крича и проклиная, а когда слова вдруг сменились истерическим плачем, грюм хлопнул люпина по плечу и он повёл грейджер в дом. все знали, что сейчас они закроются в кабинете, куда разрешалось входить только с разрешения старших командиров.

— она остынет. ну, понимаешь, её можно понять. но чтобы авада... — финниган громко выдохнул, и отправился в дом. а малфой словно прирос к земле, не обращая внимания на то, что говорят вокруг. он не хотел идти внутрь и в то же время больше всего на свете желал оказаться на своём ненавидимом чердаке, никому не попадаясь на глаза.

холод в чердачных стропилах сегодня был иным. не просто сыростью камня и ветра, а сжатым ожиданием. как струна, готовая лопнуть. весть примчалась на крыльях полузамерзшей совы на рассвете. гермиона грейнджер возвращается. из чудовищного плена, выдержав нечеловеческие пытки, в которых он, драко малфой, принимал непосредственное участие.
всё вокруг будто замерло в нетерпении, сама атмосфера в старом доме поменялась. тревога, какие-то неопределённые ожидания [у каждого свои], перешёптывания и молчаливые раздумья.
приёмы пищи проходили в тишине, фред попытался пошутить, но тут же понурил голову. никто даже не отреагировал. только разошлись по углам, занимая все горизонтальные поверхности, где можно было подумать. в том, что будет дальше. о том, как действовать. напряжение сползло липким противным слоем только к поздней ночи. разговоры стали громче и живее. а малфой наоборот убрался подальше — на выделенный ему чердак. жаловаться не приходилось, но покручивая перстень с фамильным гербом династии, ему всегда становилось до безобразия смешно. как мы докатились до жизни такой?
день закончился молчаливым, напряжённым бездействием.

на следующее утро позабылась неловкость и желание каждого члена ордена феникса побыть наедине с собой. лагерь гудел как пчелиный улей. казалось, даже стены ветхого жилища вибрировали от перешёптываний межу делами — грейнджер возвращается.
браун как-то особенно усердно убиралась и развешивала всякую ерунду — какая-то самодельная гирлянда, особенная скатерть на большой стол в столовой, которую расстилают только в особенные дни [она была порвана в двух местах и прожжена почти посередине — это пятно закрывали каким-нибудь большим блюдом]

— ты что, собираешься встречать гермиону из увеселительного путешествия?! — рявкает мелкая уизли, на что браун как-то болезненно отшатывается, однако тут же кричит, — ей будет приятно знать, что мы ждали и готовились. чего ты на меня орёшь?
— заткнитесь обе, каждый готовится как может! — резюмировала делакур и каждый, кто это услышал, удивлённо уставились на француженку. так было каждый раз, когда она вдруг начинала ругаться. с её акцентом это звучало и смешно, и страшно. малфой считал это очень даже убедительно угрожающим. ему начинала по-своему нравится жена билла уизли, да и он нравился гораздо больше, чем остальное рыжее семейство. может быть, ещё близнецы. но малфой уже устал от них.

подробности о появлении грейнджер знали только люпин и грюм. все остальные находились в неведении и строили теории, обращаясь к малфою за подробностями её заточения. и между собой обсуждали, будут ли их гермиону проверять веритасерумом.
драко отвечал неохотно и коротко, потому что всё сказанное [и особенно невысказанное] вернётся к нему в пятикратном размере ночью в страшных снах. он не мог сделать  н и ч е г о, направляя палочку и вкладывая в своё круцио столько ненависти, сколько уже давно не испытывал к девчонке с копной волос.
но школа беллатрикс не прошла мимо, потому что у него не было выбора — либо стать талантливым учеником, либо сгнить в подвале собственного поместья. к его трупу любезно бы пускали нарциссу, пока она не сошла бы с ума от горя.

шпионаж на стороне ордена феникса был утомителен и рискован, пожиратели смерти начинали подозревать друг друга в предательстве, но пока это были только мысли и уровень слухов, к которым не относятся серьёзно. малфой как мог смягчал пытки, а ещё менял помои на нормальную еду, но грейнджер никогда его не видела и, как он надеялся, никому об этом не скажет, ни о чём не спросит.

теперь, когда драко малфой оказался в лагере, он продолжал быть под наблюдением оборотня — тот всегда смотрел аналитически и изучающе, особенно в те дни, когда блондин был свидетелем допросов, отделяя правду от лжи; расписывал планы поместий чистокровных семей. никто в лагере не был к нему откровенно враждебно настроенным, но он уверен, что дело не в возникшей вдруг симпатии к бывшему сокурснику, а в том, что гнева люпина и грюма боялись больше.

к вечеру, когда близился закат, раздался радостный крик миссис уизли, — вот она, наша девочка! живая!

в доме сегодня находились человек десять-одиннадцать, и все они высыпались дружной кучкой на улицу, пропуская в дом холодный поток ветра.
и драко тоже вышел, стушевавшись, и едва поднимая глаза на ту, кого пытал в мэноре. он понимал, что не имеет права стоять здесь ос всеми и радоваться, потому что единственное, что вертелось в голове, это вопрос, что именно ему сказать? как дела? кстати, тебе досталось не так уж и сильно, потому что возьмись за тебя тётя белла, ты бы не собрала бы свои бесконечно умные мозги от паркета. что будешь на ужин?
салазар, какой же это абсурд. ему нужно смыться куда-нибудь подальше. в другое убежище.

— авада кедавра!
прежде чем малфой уходит из-под прицела зелёного луча, его валит с ног финниган, пригвоздив к земле натренированным крупным телом. он снёс блондина как вихрь, а потом тут же откатился и вскочил на ноги, выставляя палочку на грейнджер. малфой не верил, что тот наколдует что-то серьёзнее экспеллиармуса. он гулко выдохнул и перекатился на живот, чувствуя, как тело ноет после жёсткого столкновения с землёй. встал, тут же мазнув рукавом по щеке, недружелюбно встретившейся с землёй. испачкал ещё больше. шеймус подал руку и помог подняться.

— гермиона. грейджер, успокойся, нам нужно поговорить. ну же! — люпин держит её крепко, обнимая за плечи, но та готова ринуться в бой, крича и проклиная, а когда слова вдруг сменились истерическим плачем, грюм хлопнул люпина по плечу и он повёл грейджер в дом. все знали, что сейчас они закроются в кабинете, куда разрешалось входить только с разрешения старших командиров.

— она остынет. ну, понимаешь, её можно понять. но чтобы авада... — финниган громко выдохнул, и отправился в дом. а малфой словно прирос к земле, не обращая внимания на то, что говорят вокруг. он не хотел идти внутрь и в то же время больше всего на свете желал оказаться на своём ненавидимом чердаке, никому не попадаясь на глаза.